=Комната отдыха==Схема вокзала=

Дороги – прожиты

Дороги – прожиты. Проеханы да просвищены. А был вокзал. Нездоровый и жёлтый свет. Ты бросил тогда монетку какому-то нищему, ты дал мне какой-то умный тогда совет.

Наверное, быть счастливой. Тогда – справляюсь. Ты не поверишь, но нынче всё хорошо. Бежала ведь, как с ухом пробитым заяц, отходила лесами, отстреливаясь, отбиваясь, но всё отлично теперь. И поезд прошёл.

Прошёл по сердцу, и горлу, и нервным пальцам – чтоб не стучали морзянку тебе в окно. По позвоночнику – чтоб не встать и не оступаться, по рёбрам – вот интересно бы разобраться, кто б вышел из моего ребра да со мной?

Ладони тёплые, чай травяной заварен, и есть работа, и даже любимый есть. А ты не знай, какие приходят твари с ночным затишьем, запахом чёрной гари – как будто чья-то чужая худая весть. Они мне лгут, что ты там не так уж счастлив, что ты болеешь или там одинок. И плаваю в вязком сне, словно килька в масле. И хочется побежать, да не чую ног.

Дороги прожиты. Автостопом, товарняками – проеханы. И обратно – избави бог. Я собираю мины, а также камни. Ты – как угодно, но точно не одинок.

А год прошёл, как этот поезд проклятый – с разбойничьим посвистом, высвистом, ветерком.
И я свободна, развёрнута и разъята.
И ты со мной практически не знаком.

Алонсо Кехано

Рисунок

Татьяна Вешкина

Дороги

Империя Зла под колёса легла
Как будто улитка по склону ползла

* * *
Ползалы исползала
Без пользы использовала
От полюса к полюсу
Тянутся полосы
Дороги железные
Рельсы со шпалами
Кто ползал по лезвию
Знаком с пьедесталами
Движенье по плоскости
Песчинка над пропастью
Дороги бетонные
Идут легионами
Трепещут обочины
По облаку клочьями
Шоссе безмятежное
От Рима до Брежнева
Асфальт растекается
Дороги кривляются
Дороги юродствуют
Далёкие родственники
Колёса истлевшие
Дороги нездешние
По замкнутым линиям
Дороги бессилия
И всё возвращается
Дороги вращаются
Дороги раздваиваются
Раз-два – и нет лица.

* * *
Как будто улитка по склону ползла
Империя Зла – полюбишь козла.

Антон Погребняк

Рисунок

Константин Зенцов

Вот пробил час

/Фрагмент из ненаписанной поэмы "О Либидо и Люмбаго"/

Вот пробил час! В метро на «Спасской»
В вагон вошла младая дева.
Мельком взглянула. Словно маской,
Закрывшись книгой, встала слева.
Я поднимаюсь крепкий духом.
Она зарделась вся, глядите!
И шепчет мне почти на ухо:
«Ну что вы, дедушка, сидите!»
Меня дотла сожгла обида,
Как сигаретную бумагу.
Прощай! Прекрасное либидо!
И здравствуй, страшное люмбаго!

Вадим Смоляк

Рисунок

Георгия Самойлова

Куртка

Уже вторую ночь Денис ночевал на вокзале. Началось всё с пустяшной ссоры и закончилось бы, как всегда, естественным примирением, но на этот раз Жанна слишком больно уязвила его.
- Конечно, уже другую ищешь. Только пока не найдешь, будешь меня терпеть, да? В никуда, на улицу, не уйдешь, и в свой Задрищенск обратно не поедешь. Если б нашел где жить здесь – давно меня бросил. Ничего, сейчас баб одиноких, с квартирами, хватает.
Как неузнаваемо меняется родной человек во время ссоры! Зло кривятся губы, наливаются неприятной тяжестью глаза, беспокойно суетятся руки. Нервно дрожит подбородок…уходит привычная нежность, ласковость движений… Случись между близкими людьми ссора, и какой-то коварный бог тут же начинает творить обратное тому, что делает скульптор, вырезая из бездушного камня точным резцом величественную в своей грации, фигуру. Злой невидимый бог обращает живого человека, родные движения его, любимую улыбку, - в бесформенный, бездушный камень, и, кажется, с каждым новым словом ссоры раздается звук треклятого резца, делающего привычную теплоту чем-то бездушным.
Обидно было за город , пусть и небольшой совсем, далекий от столицы но настоящий город, в котором осталась жить одинокая мать. Это ради Жанны он оставил её. Про Жанну говорили тогда ещё, что вот, дескать, оказалась случаем столичная штучка, заморочила голову парню, и с собой забрала, как вещь какую. И ещё говорили злые соседские языки, что на столичную жизнь польстился Денис. Но это была неправда. Не смутные, неясные грезы о далеком городе, а роковой взгляд нежданно появившейся девушки манил Дениса, так сильно вскружил ему голову.
О матери он вспоминал, звонил ей, но грусть телефонных разговоров, когда перехватывало горло оттого, каким болезненно-радостным голосом называла мама его имя, - искупали страстные ночи, заботливый взгляд Жанны. Они уже давно были вместе, но до сих пор не исчезли из памяти самые первые свидания…И бесконечность проведенных вместе дней и ночей, не сделала менее душистым запах первой подаренной им Жанне, веселой сирени.
Но сейчас, вдруг, Жанна двумя-тремя словами, разом перечеркнула и эту первую сирень, и оставленную одинокую мать Дениса, и весь его город, живущий в сердце.
Сердце распадалось на атомы, застигнутое врасплох атомной бомбой поганых слов.
- Эй! – толкнули Дениса в бок резиновой дубинкой, - поднимайся давай. Вокзал – не санаторий. Я тебя запомнил. Вторую ночь дрыхнешь тут. Уматывайся давай. Здесь настоящие люди поезда ждут.
«Настоящие люди, - понял Денис, - это те, у кого есть билет».
На улице было холодно. Очень. Денис, в пылу ссоры, выбежал из дома как был, в одном свитере, ничего не взяв с собой, не накинув куртки, - только бы глотнуть свежего воздуха, только бы не видеть, как прямо на глазах, трупными пятнами покрывается его счастливая жизнь.
И теперь холод толкал под ребра не хуже резиновой дубинки. Но идти домой Денис не мог, - это казалось слишком унизительным, - вернуться только для того, чтобы согреться.
Он прислонился к скамейке, ища опоры. Уже пелена пошла перед глазами, и голова как будто отделялась от тела. Внезапно перед ним, словно какие-то призраки, оказались люди, вынырнули прямо из воздуха. Один из них зло размахивал руками, громко кричал:
- Нет, я тебе говорил, - стерва она! Полная. И, главное куда всё ушло, как исчезло?!!! Ты сам видел, у нас любовь была. Настоящая. Как в сказках. И столько тепла в ней было. Куда всё ушло?!!! Не, я тебе отвечаю, - больше – никогда с ней. Всё. Развод. Стерва она.
Он так сильно размахивал руками, что второй поймал одну его руку, удержал за локоть, первый разозлился ещё больше. Денис думал, что сейчас завяжется драка, но отойти уже не было сил.
- А куртку эту, между прочим, - сказал второй, - она тебе подарила.
- Куртку? Куртку?!!!! – взвился уязвленный первый, - да я прямо сейчас…куртку говоришь…ничего мне не надо от неё…всё что от неё, - горит на мне…слушай, мужик, - окликнул он Дениса, - без дураков только…я смотрю, стоишь синеешь тут… вот…куртка теплая, дорогая. Просто так отдаю. Нет, мужик, я на полном серьезе говорю.
- Да ты чокнулся совсем, - стал урезонивать его второй, но первый уже набросил на плечи Дениса свою куртку. Сразу стало тепло и уютно.
И подумалось ему, что родившееся в искренней любви тепло, - не умирает. Просто уходит однажды к кому-то другому.
Когда он спал ночью на скамейке, в чужой куртке, приснилось, что их с Жанной сладостные ласки, забота друг о друге, такие ночи, когда кажется, что идешь по самому краю души любимого человека, - всё это стало ласковым, пушистым котенком.
Который тоже теперь греет своим теплом чьи-то чужие руки.

Роман Всеволодов

Рисунок

Ольга Туркина

Гулливеры. Исход

Белотканым туманом мечты окутаны,
Что-то нашёптывая из Завета,
Гулливеры уходят из Лилипутии,
Не дожидаясь кончины света.

Вычурный год запредельной ясности,
Чёрные дыры очков для дали.
Ремнями опасности опоясанные
Гулливеры уходят – они устали.

Видно, слишком они существа особенные –
Всё неймётся им, всё не хватает места.
Им среди лилипутов зачем-то совестно,
Им среди лилипутов с чего-то тесно.

То ли старые старческие амбиции,
То ли ребяческих пор химеры, –
Но не втиснуться им – вот таким – в традиции
Лилипучей любви, лилипучей веры.

Оттого неприметен исход по улице,
Где всё время чужой лилипутский праздник.
Уходя, Гулливеры слегка сутулятся –
Все такие большие, такие разные…

Собери им, Небо, ветра попутные,
Оснасти фрегат, обогрей каюту.
Гулливеры уходят из Лилипутии,
Навсегда возвращаются на Лапуту.

Константин Арбенин

Рисунок

Виктория Боровская

Сколько волка не корми

Я его подкинула. Завернула в пелёнку. Вынесла, как стемнело, и бережно опустила в центре нашего двора. Потому что именно там собирается всё, что не нужно в доме. А телевизор мне не нужен. Ни в доме, ни в душе.
Он был так мал, что я могла его нести, обхватив спереди, как баба на сносях высокий живот. Твёрдо решила: или я или он. Двоим нам места в доме не было.
Всё началось с того, что он не давал отключать себя. Пульт я потеряла почти сразу же, как только телевизор появился в квартире, и теперь выключала его, выдёргивая вилку из розетки. Шнур нервно дёргался и отпрыгивал от руки. Ловко извивался, сопротивляясь. Экран ядовито блестел. Из него выплёскивались молнии всех цветов и шарили по комнате, заглядывая во все углы. А каким дурным голосом орал мой телевизор! Взвизгивал, ржал, хихикал. И какими гадостями он был напичкан! В нём люди, словно из голливудских массовок, гибли тысячами. Горы, обрушиваясь, падали на головы несчастных жертв. Поезда прямиком устремлялись в бездны, словно те специально подстерегали их.
«Всё! Моё терпение лопнуло, — решила я, неприязненно посматривая на бьющийся в конвульсиях экран. — Сегодня же избавлюсь от этого дурного тона в квартире».
От этой мысли я сразу успокоилась. Телевизор, видимо почуяв неладное, тоже притих. Прощупывая ситуацию, он спел какую-то слащавую песенку, запустил мелодраму. Но я холодным скандинавом прошла мимо, даже не обернувшись. На зелёную лужайку вывалилось мирное стадо сливочных коров, в зубах каждая держала цветик-семицветик. Меня и это не тронуло. От недавнего воя сирен и пикирующих бомбардировщиков в доме до сих пор стояли звон и гарь. Крайняя корова оглянулась и призывно замычала, глядя мне в самое сердце. Но оно всё равно не дрогнуло.
«Сколько змею молоком ни пои, она яд не перестанет давать! Сколько волка ни корми… — напомнила я себе, поглядывая на мелькавшие шедевры Лувра. — Вот скряга! И где он только прятал всё это раньше?».
Я водила утюгом по гладильной доске и косилась на Венеру Милосскую. Ах Афродита стыдливая! Как лассо, накинула на неё выглаженную пелёнку, и «Лунная» соната оборвалась. Бетховеном меня не разжалобишь! Прицельно выдернула шнур.
Плотнее замотав телевизор в тряпку, вынесла его в сырой осенний двор. Поставила в центре и, не оглядываясь, бегом назад.
Дома отдышалась. Робко высунулась из окна — стоит. Ничего! Подкидышей всегда забирают. Приживётся в чужом доме. Освоится. Отойдёт от шока.
А мне-то как хорошо будет! Ликвидировала очаг смятения в квартире.
Смела влажной тряпицей пыль на пустом месте стола. Теперь пустом. Украдкой выглянула во двор. Стоит. Ладно. Завтра его уже не будет. Со спокойной совестью легла спать. Утром — во двор. Мой подкидыш сиротливо прижался к стволу старого клёна. «А хвостик уже замызгался», — заметила я, оглядывая ткань.
Дворник Миша сгребал невдалеке пожухлые листья.
— Миша, ты не знаешь, что это тут на дороге? Может, выбросили что?
— Да телевизор. Не, не выбросили. Кто-то переезжает. Оставили на время.
Озадаченная, я не уходила. Вот проблема. Народ честный пошёл. Пропадёт ведь, заржавеет.
Прошло несколько дней. Моего сироту никто не прибрал. Дворник сдвинул его в сторону, чтобы не мешал подъезжать мусоровозу.
Всю следующую неделю я по привычке оглядывала уже посеревшую от октябрьских дождей, бывшую когда-то голубой, пелёнку. И вдруг обомлела: рядом появился ещё один подкидыш.
Прихватив пакет с мусором, выбежала во двор.
Неспешно развязала тряпки — сверкнули пепельные экраны. Как близнецы-братья! Даже фирма та же. Абсолютно идентичны.
И тут боковым зрением заметила девушку. Она стояла невдалеке и напряжённо следила за мной.
Я громко окликнула дворника:
— Миша, я тут телевизоры выставила. Отдай в хорошие руки, ладно?
Какое-то мгновение взгляд девушки оставался растерянным. Но уже в следующее в нём засветилась благодарность. Она поняла.

Елена Морозова

Рисунок

Георгия Самойлова

Разговор с луной

Интересно, почему луна, когда бежит мимо
поезда, все время спотыкается о деревья?
(дочкины мысли вслух)


Я прошлую ночь провела без сна,
Что было немудрено.
Незваной гостьей мадам Луна
Вкатилась в моё окно.

Присев тихонько на край стола,
Сказала: «Прошу простить
Моё вторжение, не смогла
Я больше одна грустить,

Декабрьский холод, то дождь, то снег –
Не майская благодать.
Я в мокрых тучах (поверьте мне!)
Уже начала чихать».

Молчу. Ну, что ей сказать в ответ?
И мыслю себе тайком,
Что как-то солнце один поэт
Сладким поил чайком.

Потом говорю: «Ах, оставьте сплин!
Уймите скорее дрожь,
Хотите отведать горячий блин?
(Он, кстати, на Вас похож)».

Вера Чигарина

СТРАХОВКА

Андрей Демьяненко

ВАГОННЫЕ МЫСЛИ

Чай подсолен. Горяч подстаканник.
Дребезжит проводницею дрель,
Душновато. Вспотевший нефтяник
Мечет жирную рыбу-форель.
Ходит бабушка в жёлтой пижаме
Красоваться в вагон-ресторан,
Два узбека рисуют ножами
На обшивке священный Коран.
Близнецы бьются в карты и лбами,
Мама пьёт возбуждающий сбор,
Виртуозен вставными зубами
И, бесспорно, галантен майор.
Пахнет нежно хозяйственным мылом
Престарелый постельный комплект.
Ты прости, я случайно забыла
Сообщить, что купила билет
До неведомой станции "Пустошь"
Не храни, не брани, не лови,
Всё боялась, что ты не отпустишь
От вокзальной твоей нелюбви...

Качаровская Елена

РАСТОРГУЕВО

Ожиданье поезда. Полумрак перрона.
Заплутав во времени, каркает ворона.
Глупости досужие - это добрый знак.

Время тихо катится. Стрелки заморожены.
Брошено. Докурено. Мы вдвоем с вороною.
Глупости досужие - подсознанья брак.

Есть немного времени в линиях ладоней.
Бог нам улыбается: мне и той вороне.
Глупости? Быть может, но... верю - это так.

Судьбы - серпантином рельс - тамбуры вагонные.
Мечемся по узловым серыми воронами.
Глупости досужие? Поезд. Полумрак.

Бородин Сергей

О пьянстве на железных дорогах

С тех пор, как я бросил пить, ездить в поездах стало скучно. Лежу, ворочаюсь. Может, хоть пивка взять? Так в туалет захочется. И обязательно в санитарной зоне. Попутчики кушают: яйца, куры, пюре - классика поездов. Разве что вонючих носков с верхней полки не хватает.
Вдруг грохот, звон, крики: "Помогите, помогите!". Вскакиваю, бегу в тамбур, а там из разбитого окна торчат ноги. На полу осколки и кровь. Поезд на полном ходу. За окном минус тридцать, метель. Ноги извиваются и лезут внутрь.
- Помоги затащить! - орёт мне проводница.
Прихожу в себя. Понимаю, что это не просто отдельно взятые ноги, а человек. Затаскиваем его внутрь. Перед нами окровавленный, пьяный мужик в одном ботинке. Перегар, как от роты дембелей, но языком шевелит:
- Это двадцать пятый поезд на Львов?
Проводница в шоке:
- Нет, двадцать восьмой на Донецк. Львов в другом направлении.
- Да ладно?! - Тут до мужика доходит. Он кричит: - Остановите поезд! Я сойду!

Платон Беседин

Почему падают самолёты


- И почему только самолёты падают? - вопрошает редактор нашей газетёнки. - Вот это тема для статьи, а не твои детдомовские каннибалы.
- Не велика загадка, - говорю я, - самолёты падают из-за Сухорукова!
Редактор замолкает. Его брови удивлённо ползут вверх. Что ж, придётся объяснить.
Я был матросом на рыболовецких суднах в Атлантике. После рейса мы возвращались домой в Одессу, а судно оставалось в Мавритании на ремонт.
Конечно, перед самолётом мы напились. Напились так, что поразбивали друг другу головы, поломали руки и вообще нанесли колоссальный вред организму. Но в самолёт нас впустили. Окровавленных и пьяных. Частный рейс, как никак.
Летим над Атлантикой, половина экипажа уже отошла ко сну, и тут слышится панический крик капитана:
- Ёптить, я же насос на пароходе забыл!
Оказалось, владелец судна наказал ему привезти в Одессу топливно-подкачивающий насос, ужасно дорогой. Без него зарплаты экипажу не видать. Воцаряется хаос. Капитан кричит, чтобы самолёт разворачивали обратно в Мавританию, а команда едва не бунтует. Массовая паника! И тут стармеха Сухорукова осеняет:
- Ёптить, да у парохода топливный насос, как у самолёта!
План спасения родился моментально, на высоте десять тысяч километров.
Капитан привёз владельцу насос, а экипаж получил зарплату. И только потом из Мавритании пришёл факс, что на судне оставлен топливно-подкачивающий насос.
Выслушав историю, редактор долго молчит, а потом изрекает:
- И часто Сухоруков летает?
- Каждые полгода, - говорю я и добавляю, - да что там, он ещё и на поездах стал ездить.

Платон Беседин

Дорога

Билеты проверены,
розданы последние рукопожатия.
За окном качнётся платформа.
Долго будут улыбаться и плакать
и крестить на прощание.
Поплывут пакгаузы, заборы и гаражи.
Всё быстрей и быстрей,
всё дальше и дальше.
Пейзаж косо разлинован проводами,
рельсы сверкают ртутными струями.
В дороге уже поздно сомневаться
и рано ещё сожалеть.
Дорога - это нигде и никогда.
И нет на Земле места,
лучшего чем нигде.
И времени лучшего, чем никогда.

Алексей Кияница

***

На пустой платформе
в конусе света фонаря
пеплом падает снег.
И надо купить билет в амбразуре
кассы,
но куда ехать, куда?

Алексей Кияница

Жёлтая Стрела

Говорят, будто ум – это поезд, что путь освещает прожектором
Только я б его сравнивал с американскими горками
Разгоняется, без остановок несётся по рельсам-извилинам
И с него можно только сойти на ходу
Прыгнуть в чёрное море безумия
Говорят, что здесь нет машиниста, и рельсы однажды закончатся
Говорят, что для всех изначально отмерено время пути и длина траектории
А знакомый буддист говорил, где-то там есть вокзал
На котором все наши пути с неизбежностью пересекаются
Говорил, ты иди, мол, вперёд по составу сквозь тамбуры
И дойдёшь до кабины, возьмёшь на себя управление поездом
И прибудешь на этот вокзал, где сбываются вечные истины
Хорошо говорил, и хотелось поверить,
Но вера в плацкарте считается роскошью непозволительной
Здесь ни капли её у угрюмого проводника не допросишься
Здесь полночи не можешь уснуть, на прокрустовом ложе ворочаясь
Здесь проснёшься, разбужен гудками случайного встречного
Там, наверное, кто-нибудь тоже глядит сквозь стекло, собирается с мыслями
Говорят, если с ними собраться, то поезд замедлится
Говорят, что тогда ты увидишь, какие красоты вокруг понатыканы
Много, много чего говорят, здесь такое забавное радио
По вагону, шурша, проползают газеты с кроссвордами
На билете всё клинопись, смайлики да иероглифы
Безуспешно пытаешься вспомнить свой пункт назначения.

Антон Погребняк